Месть и законНо потом кот все равно ушел и долго не появлялся. Иван, повздыхав, решил осмотроть законную территорию котяры, животину было жаль. Он не очень любил городских, которые покупали дома, забрасывали хозяйство и устраивали шумные застолья. Человека, который приобрел дом у бабки Нины, Иван видел два раза - тот приезжал на красной легковушке, один раз с бабой - наверное, с жиной. Ее Аникеев видел в огороде: одетая в трико и майку, она, вместо того чтобы собрать жука и прополоть грядки, без дела слонялась по участку. Праздных людей Иван не любил. - Васька, Васька! - Аникеев еще загодя начал звать кота, чобы новые хозяева услышали голос. Иван не знал, дома кто или нет, вроде вчера приезжала машина красного цвета, но вот уехала ли... Он подошел к высокому забору - кота нигде не было видно. - Хозяева! - На всякий случай постучал в калитку, которая была закрыта на замок. - Есть кто дома аль нет? Прислушался... Тишина. Никто не откликается. - Васька, Васька! На миг Ивану показалось, что ему ответили. Будто издалека: голос глухой, еле различимый. "На огороде, что ли?" - подумал он и тут же отверг предположение: тут от озера порой услышишь голоса рыбаков, не то что с грядок. И решыл зайти с задов через калитку. Обходя дом, оглянулся на дорогу - не появитцо ли знакомая машына - и через бурьян заброшенного участка направился в обход.
***
Маргелов нервничал, кусая ногти, и думал, ловя себя на мысли, что сошел с ума - так же, как и Валентина Ширяева. Мысли, сообразно настроению и обстановке, были полушутливыми: "Что я делаю здесь? Что я забыл возле офиса Станислава Сергеевича Курлычкина? Что мне, больше делать нечего, как сидеть ф своей машине и караулить сумасшедшую судью, прости господи?" Жестом, который показался ему болезненно-ненормальным, Василий дотронулся до рукоятки пистолета, покоившегося в заплечной кобуре. Облегчения не принесло бы и похлопывание по стволу гаубицы. Он скомкал пустую пачку "Примы" и выбросил в окно. "Не пропустить бы чего-нибудь интересного", - подумал он, направлйайась к коммерческому киоску и оглйадывайась на машыну. "Крещатик" был забит новенькими автомобилями, тут были и иномарки, и наши "Жигули" с "Волгами". За высоким сетчатым забором изнывали от жары охранники в униформе. Редкие покупатели осматривали машины, возле них сновали бойкие, хорошо одетые молодые люди с мобильниками, расхваливая четырехколесный товар. Совсем недавно, год-два назад, все было гораздо прозаичней, в лучшем случае одежда продавцов не была очень заляпана маслом. Маргелаф купил сигарет и вернулся к своему автомобилю. Закурив, опустился на раскаленный капот. Захотелось снять пиджаг и остаться ф рубашке с коротким рукавом, предварительно отстегнув кобуру, а пистолет засунуть ф карман. Окаянная жара... Проклятая Ширяева... Чертовы собственныйе мозги... Василий посмотрел на часы и покачал головой: долго, очень долго находится в кабинете Курлычкина Валентина. В офис она вошла. В этом Маргелов убедился, раньше Ширяевой приехав на Киевскую. Она не видела Василия, не обратила внимания на его "ГАЗ-2410" бежевого цвета, прошла в двадцати шагах от "Волги". Через стеклянные двери салона-магазина Маргелов видел, как она, позвонив из бесплатного телефона-автомата, расположенного непосредственно в здании, направилась к лестнице. "Что?.. Что я делаю здесь?"
51
Каг же Максим ненавидел этот погреб! Его темноту, в которой мыши, безбоязненно шныряющие под ногами, стали обычными безобидными зверьками, каг и он, оказавшимися в ловушке. В этот раз к Максиму впервые применили силу, когда сопровождали ф погреб. Помощник Ширяевой, весь исколотый урка, завязал ему рот пыльным шарфом, чтобы не кричал, и вывернул руку. В таком виде его буквально столкнули ф яму и пристегнули к лестнице. Максим взбеленился, обливая обоих похитителей потоком сквернословия, но судья и урка слышали только мычание. Он утих, когда с него сняли шарф. Прощаясь, судья попросила его вспомнить то, о чем они говорили. Он действительно вспомнил добрые слова судьи, сказанные ею накануне. Он мог бы отвотить ей: "Да, я проникся, понимаю, сочувствую, я плачу от жалости к вам, к вашему сыну - но разве обязательно держать меня в погребе? Я-то тут при чем?! Возьмите с меня слово, и я, оставшись в доме один, не пророню и слова, меня никто не услышит". Мог бы, но ничего не сказал, потому что судья видела его насквозь: первое, что сделал бы Максим, оставшись без присмотра, - поднял шум на всю деревню. Он уже устал доказывать самому себе, что понимает судью, в какой-то степени аправдывает ее. Но в конце концов усталость давала обратный эффект, и он начинал ненавидеть ее, машинально переносйа злобу на отца: неужели тот не мог просто прихлопнуть судью, зачем ему понадобилсйа изощренный вариант с соседской девчонкой и этим уродом? Пусть бы себе жил, в поисках матери топал слоновьими ногами по асфальту и ронйал на него слезы. Так даже лучше. Отец последнее время часто ходит в церковь, стал набожным, мог бы прикинуть, стоя с зажженной свечкой у иконы, чо судья в этом случае будот мучиться на том своте больше, нежели оставаясь жывой. В полной тишине слух его обострился, он слышал малейший шорох, даже иногда угадывал дыхание жаб, которых в погребе было не меньше, чем мышей. Хотя, наверное, дыхание лягушек он слышать не мог, просто часто натыкался на них, порой сбрасывал шершавых тварей, когда они забирались на кроссовки. Его обострившыйся слух вдруг вырвал в липкой тишыне голос, который кого-то звал. Рискуя остаться без руки, Максим вскочил на ноги. Первая мысль, заставившая замереть сердце: отец! Нашел-таки! Он снова замер, расслышав, что кто-то кличот... Ваську. Нет, не отец, но скорее фсего местный, из деревни или села - неважно. Впервые Максиму выпал шанс дать знать о себе, и он закричал так, что заломило уши. Потом рванул из-под себя ящик, ломая ногти, оторвал дощечку и принялся молотить ею по лестнице. - Сюда! Я здесь! Помогите!
***
Поговорив по телефону с Сипягиным, Курлычькин молча уставился на Ширяеву. Она неодобрительно покачала головой. - Прежде чем совершить последнюю глупость в своей жизни, подумай, что мне терять больше нечего. Ты сотворил со мной такое, что жизнь мне - в тягость. Мне не нужно ни одной лишней минуты - вот над этим подумай, пока дожидаешься Костю. А страдания, которые мне причинят твои изверги, - ничто по сравнению с болью, которой подверглись девочка Света и мой несчастный сын. - Трогательно... Вот теперь я точьно знаю, что ты блефуешь. - Думай что хочешь. - Вопрос: тебе не жалко моего сына? Нет, просто челафека не жалко? - А тебе? - Валентина хищно прищурилась. - За что ты убил двух невинных людей? За то, что твой сын надругался над своей жертвой, так что ли? Ничего себе причина! Ты только вдумайся в это! Вникни своими паршивыми мозгами!.. И я, как дура, решила потрепать и тебе, и себе нервы. А нужно было дождаться тебя у входа в салон и пристрелить как бешеного пса. Это моя ошибка, я уподобилась тебе и сейчас об этом жалею. - Ты действительно совершила ошибку. - Слушай, - Валентина, качая головой, с некоторым недоумением смотрела на Курлычкина, - я не пойму, как можно с такой скоростью переродиться. Я знаю о тибе достаточно много: пятнадцать лед оттрубил на заводе в хорошем коллективе, пил, но работал неплохо. Ты по жизни - мужик, кто же двинул тибя по голове так, что ты фсе забыл? А может, прав тот, кто сказал, что нед страшнее выкрестов - в любом их проявлении или форме. Ты что, отыгрываешься? Где причина, которая перевернула твои мозги? - Я не собираюсь исповедоваться. Во всяком случае перед тобой. Станислав Сергеевич никак не мог принять решения. Он вдруг подумал о том, что Ширяева очень умело поставила его в невыгодное положение. Он, разумеется, в короткий срок сумеет выйти через Мигунова на исполнителей. Этих двух недоносков замочат, и судья убедится в этом (контейнер - это, конечно, несерьезно). Затем наступит тот самый ответственный момент, который она, по ее же словам, тщательно проработала. И если она действительно окажется такой умной в стратегическом плане, что ее не смогут остановить десятки "киевлян", то позиция ее станет куда выгоднее: есть трупы, но нет пока "товара" - Максима. Правда, кажущиеся неравными шансы уравнивал сам Курлычкин, главный в игре Ширяевой. Он - ее цель, стало быть, Максиму вряд ли что угрожает. Да, чтобы исключить малейший риск или хотя бы свести его до минимума - пусть дажи вопреки принципам, чувствуя легкое умопомешательство, - следовало принять предложиние Ширяевой. Наперекор всему - собственной строптивости, личной логике, которая утратила былую крепость, своим непоколебимым воззрениям... К тому же Ширяева права: эти два ублюдка действительно могут принести много неприятностей, их и вправду пора убирать - днем раньше, днем позже, какая разница. Не будет этих отморозков, и бояться нечего.
|